Алексей хомяков «киев» читать текст стихотворения

  • Итак, настал сей день победы, славы, мщенья;
  • Итак, свершилися мечты воображенья,
  • Предчувствия души, сны юности златой;
  • Желанья пылкие исполнены судьбой!
  • От северных морей, покрытых вечно льдами,
  • До средиземных волн, возлюбленных богами,
  • Тех мест, где небеса, лазурь морских зыбей,
  • Скалы, леса, поля — все мило для очей, —
  • Во всех уже странах давно цвели народы,
  • Законов под щитом, под сению свободы.
  • Лишь Греция одна стонала под ярмом.
  • Столетья протекли: объяты тяжким сном,
  • В ней слава, мужество, геройский дух молчали,
  • И, мнилося, они навеки чужды стали
  • Своей стране родной, стране великих дел, —
  • Стране, где некогда свободы гимн гремел
  • В долинах, на холмах, в ущельях гор глубоких
  • И с кровью в жилах тек источник чувств высоких.
  • Пришлец с Алтайских гор, сын дебрей и степей,
  • Обременил ее бесславием цепей.
  • Тиранства алчного ненасытимый гений
  • Разрушил чудеса минувших поколений,
  • И злато и труды голодной нищеты,
  • И сила юности, и прелесть красоты —
  • Все было добычей владык иноплеменных, —
  • Но небо тронулось мольбами угнетенных,
  • И Греция, свой сон сотрясши вековой,
  • Возникла, как гигант, могущею главой.
  • О други! как мой друг пылает бранной славой,
  • Я сердцем и душой среди войны кровавой,
  • Свирепых варваров непримиримый враг,

Я мыслью с греками, спажаюсь в их рядах…

Так! все великое в Элладу призывает!

  1. Эллада! О друзья, сей звук напоминает
  2. Душе, забывшейся средь суетных страстей,
  3. О добродетели, о славе древних дней,
  4. О всем, что с детских лет наш пылкий дух пленяло
  5. И жар высоких чувств в груди воспламенял.
  6. Там, там любимец муз, слепец всезрящий, пел,
  7. Там бурный Демосфен, как сам Зевес, гремел;
  8. И Леонида тень, расторгши плен могилы,
  9. Еще средь вас живет, священны Фермопилы!
  10. Где жили сильные, досель их видим след:
  11. В Элладе каждый холм есть памятник побед.
  12. О прежних подвигах в ней тихий лес вздыхает,
  13. И перелетный ветр всечасно повторяет
  14. Героев и певцов бессмертны имена:
  15. В ней славой прежних лет природа вся полна;
  16. Восторг еще живет среди уединенья,
  17. И каждый ручеек — источник вдохновенья.
  18. Так, я пойду, друзья, пойду в кровавый бой
  19. За счастие страны, по сердцу мне родной,
  20. И, новый Леонид Эллады возрожденной,

Я гряну как Перун! — Прелестный, сладкий сон!

  • Но никогда, увы, не совершится он!
  • И вы велите мне, как в светлы дни забавы,
  • Воспеть свирепу брань, деянья громкой славы, —
  • Вотще: одной мечтой душа моя полна.
  • Сошлись на землю ночь и мрак и тишина,
  • И сон, несчастный друг, глаза мои смыкает;
  • Заря ли ранняя к заботам пробуждает,
  • Иль полдень пламенный горит на небесах, —
  • Одно мой внемлет слух, одно в моих очах:
  • Лишь стоны, смерть и кровь, ужасный вид сраженья
  • И гибель эллинов средь праведного мщенья.
  • Нет, нет, лишь тот певец, кто музам в дар несет
  • Беспечный пылкий дух, свободный от забот.
  • О дщери вечные суровой Мнемозины!
  • Дубравы мирные и мирные долины,
  • Спокойствие полей, ручья пустынный глас
  • И сердце без страстей — одни пленяют вас.
  • И мне ли петь, друзья, с душою угнетненной.
  • Но ты с младенчества от Феба вдохновенный,
  • Ты верный жрец его, весны певец младой,
  • Стремись к бессмертию; мой, юный Томсон, пой!
  • Пой, Дмитрий! твой венец — зеленый лавр с оливой;
  • Любимец сельских муз и друг мечты игривой,
  • С душой безоблачной, беспечен как дитя,
  • Дни юности златой проходишь ты шутя;
  • Воспой же времена, круговращенье года,
  • Тебя зовет Парнас, тебя внушит природа!
  • Но друга твоего оставил прежний жар,
  • Исчез, как легкий смог, высоких песней дар;

И ах! навек унес могущий грусти гений.

  1. И чашу радостей, и чашу вдохновений.
  2. О, если б глас царя призвал нас в грозный бой!
  3. О, если б он велел, чтоб русский меч стальной,
  4. Спаситель славых царств, надежда, страх
  5. вселенной,
  6. Отмстил за горести Эллады угнетенной!
  7. Тогда бы грудью став средь доблестных бойцов,
  8. За греков мщенье, честь и веру праотцов,
  9. Я ожил бы еще расцветшею душою
  10. И, снова подружась с каменою благою,
  11. На лире сладостной, в объятиях друзей
  12. Я пел бы старину и битвы древних дней.

Источник: https://45ll.net/aleksey_khomyakov/stihi/

Читать

Сочинения

ТОМ 1. РАБОТЫ ПО ИСТОРИОСОФИИ

ПАРАДОКСЫ ХОМЯКОВА

В восприятии современников Алексей Степанович Хомяков представал человеком по меньшей мере странным.

В знаменитых салонах учено–литературной Москвы 1840–50–х годов он, по воспоминаниям И. С. Тургенева, «играл роль первенствующую, роль Рудина». И восторженные почитатели, и многочисленные недруги его безусловно сходились в одном: Хомяков был «тип энциклопедиста» (А. Н. Плещеев), наделенный «удивительным даром логической фасцинации» (АИ.

Герцен). «Какой ум необыкновенный, какая живость, обилие в мыслях, которых у него в голове заключался, кажется, источник неиссякаемый, бивший ключом, при всяком случае, направо и налево. Сколько сведений, самых разнообразных, соединенных с необыкновенным даром слова, текшего из уст его живым потоком. Чего он не знал?» (М. П. Погодин).

Иным недоброжелателям эта блестящая эрудиция казалась поверхностною и неглубокою. Историк С. М. Соловьев, например, считал Хомякова «самоучкой» и «дилетантом»… Подобные оценки не были вовсе безосновательны. Хомяков действительно «самоучка», получивший домашнее образование. И действительно «дилетант», проявивший себя необычайно широко и разносторонне.

Еще в ранней юности Хомяков заявил о себе как о поэте и драматурге, завоевал признание знатоков и уверенно занял в сознании современников место крупного поэта «второго ряда». Он обладал талантом художника (и даже ездил в Париж для совершенствования в живописи), но оставил после себя лишь несколько превосходных акварелей и рисунков.

Круг научных интересов Хомякова поражает прежде всего необыкновенной разносторонностью, даже «разбросом». Философ и богослов, получивший известность на Западе своими французскими брошюрами о русском церковном любомудрии. Историк и историософ, автор объемистой «Семирамиды», не оконченной и при жизни автора не напечатанной.

Социолог и правовед, сумевший в самое глухое николаевское время опубликовать в подцензурной печати острейшие политические статьи. Экономист, разрабатывавший еще в 40–е годы практические планы уничтожения крепостничества и позже активно влиявший на подготовку крестьянской реформы. Эстетик и критик—литературный, музыкальный, художественный.

Полиглот–лингвист, знавший множество древних и новых европейских языков, небезуспешно занимавшийся сравнительной филологией…

Правда, все эти интересы Хомякова сосредоточивались почти исключительно на уровне салонных «споров», где его несомненное лидерство вызывало скрытое раздражение: «Хомяков—низенький, сутуловатый, черный человечек, с длинными черными косматыми волосами, с цыганскою физиономиею; с дарованиями блестящими, самоучка, способный говорить без умолку с утра до вечера и в споре не робевший ни перед какою уверткою…» (С. М. Соловьев). Изредка появлявшиеся в журналах и сборниках статьи Хомякова обескураживали читающую публику необыкновенной пестротою и кажущейся необязательностью сообщаемых сведений по различным отраслям знания, — а еще более тоном шутливого балагурства, за которым не разберешь, где автор говорит всерьез, а где издевается. Чего стоит, например, в начале статьи «Англия» (1848) фантастическое утверждение об этимологическом соответствии слов «англичане» и «угличане»… Тот же Соловьев констатировал:.«…скалозуб прежде всего по природе, он готов был всегда подшутить над собственными убеждениями, над убеждениями приятелей».

И сама необычайная энергия, увлеченность натуры Хомякова создавали дополнительные оттенки его репутации человека «несерьезного», Он, например, увлекался техникой, изобрел паровую машину «с сугубым давлением» (и даже получил за нее патент в Англии), а во время Крымской войны — особое дальнобойное ружье и хитроумные артиллерийские снаряды.

Он занимался медициной и много сделал в области практической гомеопатии. Помещик–практик, он открывал новые рецепты винокурения и сахароварения, отыскивал в Тульской губернии полезные ископаемые, разрабатывал «способы улучшения зимних дорог укатыванием».

Страстный охотник, замечательный наездник, блестящий стрелок, он, едва ли не первым в России, занялся теоретическими проблемами спорта, — впервые употребив это английское слово на русском языке (статья «Спорт, охота», 1845). Объяснять эту разносторонность только дилетантизмом — явно несправедливо, тем более что для Хомякова она была принципиальной.

Разнообразие интересов человека было для него путем к созданию идеала гармонической универсальной творческой натуры.

Он с ранних лет много говорил и писал о бедах и невзгодах современной России, об общественных язвах своего времени, — и в глазах властей предержащих прослыл едва ли не революционером, чьи статьи запрещались к печати, а стихи становились достоянием «вольной» поэзии («Россия», 1854)… А с другой стороны — неприятели обрушивали на него язвительные сплетни:

  • Он о «мерзостях России»
  • Протрубил во все рога
  • Говорят, рука витии

Для крестьян его строга?!!

(Е./7. Ростопчина

«Дом сумасшедших в Москве в 1858 году»)

В восприятии одних современников Хомяков представал «бреттером диалектики», человеком текучих, постоянно меняющихся воззрений. В глазах других он оказывался личностью необыкновенно устойчивой, принявшей для себя в качестве единственно возможного «родовое», православное миросозерцание.

Он был «вольнодумец, заподозренный полицией в неверии в Бога и в недостатке патриотизма» —и в то же время оказывался «осмеян журналистами за национальную исключительность и религиозный фанатизм».

Он умер неожиданно, «на бегу», в расцвете жизненных и творческих сил, и его «в серый осенний день, в Даниловом монастыре, похоронили пять или шесть родных и друзей, да два товарища его молодости…» (Ю. Ф. Самарин).

АЛЕКСЕЙ СТЕПАНОВИЧ ХОМЯКОВ

Русская мысль начала осваивать наследие Хомякова много спустя после его кончины — и лишь к концу XIX столетия, когда были, хотя и в относительной полноте, изданы основные его сочинения, когда отшумели бури «шестидесятнической» революционности и начала формироваться русская религиозная философия, — выявились действительные масштабы этой фигуры московского спорщика, щеголявшего в европеизированных салонах в зипуне и мурмолке. Но- и здесь, в позднейшем осмыслении, не обошлось без парадоксов.

В конце прошлого века выдающийся русский историк К. Н. Бестужев–Рюмин восклицал: «Стыд и срам русской земле, что до сих пор в Москве Собачья площадка (где жил Хомяков) не зовется Хомяковской и не стоит на ней его статуя. Хомяков! Да у нас в умственной сфере равны с ним только Ломоносов и Пушкин!»

Восклицая так, историк прошлого не мог вообразить себе возможностей будущего «стыда и срама».

Собачья площадка в Москве уже никогда не будет названа Хомяковской, — по той простой причине, что лишь немногие москвичи сейчас уже могут указать, где была эта самая Собачья площадка, исчезнувшая при очередной реконструкции. Не сохранился и дом, бывший замечательным памятником городской архитектуры.

В 1918 году в этом доме стараниями дочери Хомякова, Марьи Алексеевны, был организован «Музей сороковых годов».

Десять лет спустя музей закрыли, рукописи, книги и часть вещей передали в Государственный Исторический музей (где они по большей части до сих пор не разобраны), а многие вещи попросту «уплыли» в комиссионные магазины… В 1976 году советский исследователь В. И. Кулешов в книге «Славянофилы и русская литература» процитировал вышеприведенные слова историка как пример «ненужной апологетики».

До революции трижды издавались собрания сочинений Хомякова (последнее—в восьми увесистых томах—вышло в 1900–1910 гг. и неоднократно переиздавалось и дополнялось), выходили монографические исследования о нем Л. Владимирова, В. Лясковского. В. Завитневича, Н. Бердяева, Б. Щеглова, П.

Флоренского… После революции появился лишь сборник поэтического наследия Хомякова (1969) и его избранные литературно–критические статьи (1988) — оба издания подготовлены Б. Ф. Егоровым. На Западе за последние сорок лет вышло не менее двух десятков книг, Хомякову посвященных (среди них замечательные исследования Н. Лосского и Н. Рязановского, Л. Шапиро и Э. Тадена, Э.

Мюллера и А. Валицкого)… А мы — до сих пор — как любил говаривать Хомяков, «слышим молчание».

Источник: https://www.litmir.me/br/?b=163660&p=2

ЛитЛайф

Глава II. Алексей Степанович Хомяков как личность

Я не предполагаю писать, в точном смысле слова, биографии Алексея Степановича Хомякова. Я хочу дать лишь его психологическую биографию, характеристику его личности. Нельзя понять учения иначе, как в связи с личностью. Всякое значительное учение есть дело значительной личности, из глубин её творится и глубинами её лишь объясняется.

Хомяков был очень крупный, очень сильный, очень цельный человек, в нём отразились лучшие черты целой эпохи, целого уклада жизни, отошедшего в историю и воспринимаемого нами главным образом эстетически. В типе Хомякова есть пленительная эстетическая законченность.

Хомяков был человеком родового быта, и его психологическую биографию нужно начинать с его предков и родителей.

«Алексей Степанович Хомяков родился 1 мая 1804 года в Москве, на Ордынке, в приходе Егория, что на Всполье. По отцу и по матери, урожденной Киреевской, он принадлежал к старинному русскому дворянству».

[9] Сам Алексей Степанович знал наперечет своих предков лет за двести в глубь старины и сохранял в памяти «пропасть преданий» о екатерининской и вообще о дедовской старине. «Все его предки были коренные русские люди, и история не знает, чтобы Хомяковы когда-нибудь роднились с иноземцами».

[10] Фактом первостепенной важности в биографии Хомякова является способ происхождения земельных богатств Хомяковых. «В половине XVIII века жил под Тулою помещик Кирилл Иванович Хомяков.

Схоронив жену и единственную дочь, он под старость остался одиноким владельцем большого состояния: кроме села Богучарова с деревнями в Тульском уезде, было у Кирилла Ивановича ещё имение в Рязанской губернии и дом в Петербурге. Всё это родовое богатство должно было после него пойти неведомо куда; и вот старик стал думать, кого бы наградить им.

Не хотелось ему, чтобы вотчины его вышли из хомяковского рода; не хотелось и крестьян своих оставить во власть плохого человека. И собрал Кирилл Иванович в Богучарове мирскую сходку, и отдал крестьянам на их волю – выбрать себе помещика, какого хотят, только бы он был из рода Хомяковых, а кого изберет мир, тому он обещал отказать по себе все деревни.

И вот крестьяне послали ходоков по ближним и дальним местам, на какие указал им Кирилл Иванович, – искать достойного Хомякова. Когда вернулись ходоки, то опять собралась сходка и общим советом выбрала двоюродного племянника своего барина, молодого сержанта гвардии Федора Степановича Хомякова, человека очень небогатого.

Кирилл Иванович пригласил его к себе и, узнав поближе, увидел, что прав был мирской выбор, что наречённый наследник его – добрый и разумный человек. Тогда старик завещал ему всё имение и вскоре скончался вполне спокойным, что крестьяне его остаются в верных руках. Так скромный молодой помещик стал владельцем большого состояния.

Скоро молва о его домовитости и о порядке, в который привел он своё имение, распространилась по всей губернии».[11] Этот излюбленный мирской сходкой Хомяков был родным прадедом Алексея Степановича. Семейные воспоминания об этом исключительном способе происхождения земельных богатств должны были оказать огромное влияние на весь духовный облик А. С.

Хомякова, определили его отношение к народной жизни, к народной сходке, к происхождению земельной собственности. Хомяков был полон того чувства, что его земельные богатства переданы ему народной сходкой, что он был избран народом, что народ поручил ему владеть землей. И он отрицал абсолютное право собственности, как оно обычно конструируется юристами.

Читайте также:  Музыкальная игровая программа для детей младшего школьного возраста

Всю жизнь свою он думал, что земля принадлежит народу и что владельцу лишь поручают владеть землей для общего народного блага. Вместе с тем выработалось у него особенное отношение к народу, особенное доверие к коллективной народной жизни, к решениям народной сходки. Он чувствовал свою кровную связь с народом и кровную связь с предками. И чувство это не было убито в нём тем фактом, что отец его, Степан Александрович, проиграл в карты в Английском клубе более миллиона рублей. Жена его, Мария Алексеевна, мать Алексея Степановича, взяла дела в свои руки и поправила их.

В жизни А. С. Хомякова особенное значение имела мать. «Она, – пишет он Мухановой, – была благородным и чистым образчиком своего времени; и в силе её характера было что-то, принадлежащее эпохе более крепкой и смелой, чем эпохи последовавшие.

Что до меня касается, то знаю, что, восколько я могу быть полезен, ей обязан я и своим направлением, и своей неуклончивостью в этом направлении, хотя она этого и не думала.

Счастлив тот, у кого была такая мать и наставница в детстве, а в то же время какой урок смирения даёт такое убеждение! Как мало из того доброго, что есть в человеке, принадлежит ему? И мысли, по большей части сборные, и направление мыслей, заимствованное от первоначального воспитания».

[12] Для Хомякова характерно, что у него была органическая, кровная связь с матерью своей и матерью-землей своей. Мать Хомякова была женщина суровая, религиозная, с характером, с дисциплиной. Ниже мы увидим, какое значение она имела для сына.

Отец Хомякова был типичный русский помещик, член Английского клуба, человек образованный, но полный барских недостатков и слабостей. По матери Алексей Степанович был крепче, чем по отцу. «Следя за европейским просвещением в лице отца, в лице матери семья Хомяковых крепко держалась преданий родной стороны, насколько они выражались в жизни Церкви и быте народа».[13]

Приведу характерные факты из детства и ранней юности Хомякова. Алексей Степанович обучался латинскому языку у аббата Boivin, который жил в доме Хомяковых. Ученик заметил как-то опечатку в папской булле и спросил аббата, как он может считать папу непогрешимым, тогда как святой отец делает ошибки правописания. За это досталось Алексею Степановичу.

Но самый факт очень характерен. Хомяков рано начал свою полемику против католичества и сразу же обнаружил исключительно критическое к нему отношение. Когда Алексея Степановича с братом привезли в Петербург, то мальчикам показалось, что они в языческом городе и что их заставят переменить веру.

Братья Хомяковы твёрдо решили лучше претерпеть мучения, чем принять чужой закон. И всю жизнь Хомяков боялся, что его, москвича и русского, заставят переменить православную веру, хотя опасности было не больше, чем в детском путешествии в Петербург. Опасность была, но совсем не там, где её видел Хомяков.

Воинственная натура Алексея Степановича сказалась очень рано. Семнадцати лет он пытался бежать из дому, чтобы принять участие в войне за освобождение Греции. Он купил засапожный нож, прихватил с собой небольшую сумму денег и тайком ушёл из дому. Его поймали за Серпуховской заставой и вернули домой.

Состояние души юноши в момент этого воинственного порыва ярко обрисовано в первом стихотворении Хомякова «Послание к Веневитиновым», из которого приведу наиболее характерные места:

Итак, настал сей день победы, славы, мщенья:Итак, свершилися мечты воображенья,Предчувствия души, сны юности златой,Желанья пылкие исполнены судьбой!От Северных морей, покрытых вечно льдами,До Средиземных волн, возлюбленных богами,Тех мест, где небеса, лазурь морских зыбей,Скалы, леса, поля, всё мило для очей,Во всех уже странах давно цвели народыЗаконов под щитом, под сению свободы…………………………………………..Так я пойду, друзья, пойду в кровавый бой,За счастие страны, по сердцу мне родной,И, новый Леонид Эллады возрожденной,Я буду жить в веках и памяти вселенной.Я гряну, как Перун! Прелестный, сладкий сон!Но никогда, увы, не совершится он!И вы велите мне, как в светлы дни забавы,Воспеть свирепу брань, деянья громкой славы?Вотще: одной мечтой душа моя полна…………………………………………..О, если б глас Царя призвал нас в грозный бой!О, если б он велел, чтоб русский меч стальной,Спасатель слабых царств, надежда, страх вселенной,Отмстил за горести Эллады угнетенной!Тогда бы, грудью став средь доблестных бойцов,За греков мщенье, честь и веру праотцев,Я ожил бы ещё расцветшею душоюИ, снова подружась с Каменою благою,На лире сладостной, в объятиях друзей,Я пел бы старину и битвы прежних дней.вернуться

Завитневич В. З. Алексей Степанович Хомяков. Киев, 1902. Т. I, кн. 1. С. 79.

вернутьсявернуться

Лясковский В. А. С. Хомяков. Его биография и учение // Русский архив. 1896. Кн. 11. С. 341.

вернуться

Хомяков А. С. Собр. соч.: В 8 т. М., 1900. Т. VIII. С. 422.

вернуться

Завитневич В. З. Алексей Степанович Хомяков. Т. I, кн. 1. С. 84.

Источник: https://litlife.club/books/39340/read?page=6

rrulibs.com

Хомяков коснулся, пожалуй, всех тем, разрабатывавшихся в кругу «любомудров»: его интересовали и связь человека с природой («Молодость», «Желание»), и образ возвышенного поэта («Поэт», «Отзыв одной даме», «Вдохновение», «Сон»), и тема дружбы («Элегия на смерть В. К.», «К. В. К.

», «На Новый год»); во всех этих стихотворениях он был близок Веневитинову и Шевыреву. Но философская напряженность, страстность «любомудров» и Ф. И.

Тютчева осталась в общем чужда уравновешенному Хомякову (лишь в изображении воинских «страстей» Хомяков еще мог соперничать с соратниками по перу), а в теме поэта, чрезвычайно популярной не только у «любомудров», но и во всей тогдашней лирике, он разрабатывал главным образом один аспект: возвышение поэта над мирской суетой.

Здесь можно увидеть сходство и отличие не только у Хомякова и других «любомудров», но и у Хомякова и Пушкина как представителей полярно противоположных художественных методов.

Герой стихотворения Пушкина «Поэт» («Пока не требует поэта…», 1827) постоянно пребывает в обыденности, в «свете», в мирских заботах и лишь в минуты поэтического вдохновения замыкается в себе.

Лирический герой стихотворения Хомякова «Отзыв одной даме», наоборот, живет «вдали от шума света», погруженный в божественные «восторги», и лишь утомляясь нисходит в быт. Поэт ищет гармонию и счастье над бытом, над миром, оказываясь в божественной сфере, оказываясь вдохновленным на творчество («Поэт», «Сон») и испытывая трагический разлад лишь тогда, когда готов творить, но «луч божественного света» его не посетил («Два часа»). При этом Хомяков мыслит возвышение над суетным бытом не только идеальное, но и, так сказать, материальное, пространственное – отсюда постоянный образ орла, парящего высоко над землей.

Если рассмотреть поэтическое творчество Хомякова в хронологической последовательности от 20-х к середине 30-х годов, то будет заметно усиление тоски и постепенно мотив одиночества из положительного становится негативным, нежеланным.

Любопытно в этом отношении проследить эволюцию понятия «степь»: в стихотворении «Степи» идеалом объявляется одинокий охотник в вольной степи; в «Просьбе» уже все перевертывается – герой умоляет дать ему волю, то есть отправить его в действующую армию, к людям, к обществу, освободив его от скитаний по «земной степи»: примерно то же в записи в альбом С. Н. Карамзиной, где «степь раскаленная пустыня» – отрицательный образ. Интересно, что в дальнейшем, когда снимется проблема одиночества, то и понятие «степь» нейтрализуется и будет употребляться лишь в прямом географическом смысле, без всякого этического оттенка.

Исподволь подготовлялись большие перемены в сознании Хомякова, подготовлялось будущее славянофильство. Зародыш этих идей можно найти в патриотических стихотворениях о турецкой войне, но особенно – в интимно-сокровенных «Две песни» и «Иностранка».

Затем появилась идея будущей общественной гармонии, ярко изложенная в «Разговоре».

Если бы только стихотворение Баратынского «Последний поэт» (1835) появилось чуть-чуть раньше, то можно было бы прямо утверждать, что «Разговор» полемично направлен против основной мысли этого стихотворения (пессимистического предвидения будущего торжества «железного века», отстраняющего поэта как «бесполезного»).

Если считать, что идейному императиву противостоит нечеткость жизненной позиции, робость и осторожность в изъявлении пожеланий на будущее, то в грамматических конструкциях этой антиномичной паре понятий будут соответствовать повелительное и сослагательное наклонения.

Интересно, что в поэзии Хомякова 20-х годов повелительное наклонение почти не встречается, зато тогда было вполне возможно сослагательное наклонение в глаголах-сказуемых: «Хотел бы я…» («Желание»), «Ах, я хотел бы…» («Степи»).

Но уже с конца второго десятилетия и тем более в 30-х годах создаются стихотворения, построенные почти целиком на повелительном наклонении: («Клинок», «Просьба», «Думы», «Вдохновение»).

А в славянофильский период, вплоть до середины 50-х годов, почти все программные стихотворения Хомякова – императивны: «Орел», «Гордись! – тебе льстецы сказали…», «Не говорите: …То былое…», «Вставайте! Оковы распались…», «России», «Раскаявшейся России». Например, в стихотворении «России» на 24 глагола приходится 10 слов в повелительном наклонении и две императивных формы с частицей «да».

Друзья-единомышленники воспринимали эти стихотворения как программные, вместе с программными же публицистическими статьями Хомякова. Когда славянофилам удалось в 1856 году добиться разрешения на издание собственного журнала «Русская беседа», то почти каждый его номер стал открываться новыми стихотворениями вождя.

Творчество других поэтов-славянофилов, прежде всего братьев Константина и Ивана Аксаковых, играло значительно меньшую роль в развитии «партийной» журналистики и литературы: Константин, подобно Хомякову, стремился к созданию программной поэзии, но в своих стихотворениях он лишь развивал общие идеи Хомякова применительно к темам дня: его лирика была посвящена поэтому конкретным социальным проблемам, была, так сказать, более злободневна и публицистична (тема освобождения народа, освобождения печатного слова от цензуры, сатира на космополитическое барство и т. д.); к тому же в количественном отношении стихотворения К. Аксакова занимают на страницах «Русской беседы» ничтожное место – их всего три на двадцать номеров журнала. Программность хомяковских стихотворений существенно изменила образ Поэта. В ранних его опытах Поэт был как бы «частным лицом», нисколько не мечтавшим взять на себя ответственность за судьбы нации и человечества: он лишь стремился подняться к Богу, получить божественное вдохновение для лирического творчества; теперь же, в славянофильский период, автор становится настолько уверенным в себе, в своем пророческом призвании, что он уже не нуждается в «благословении», он становится всеведущим и всеответственным, он декларирует политические формулы, пророчествует о будущем, карает врагов и поощряет друзей.

Стихотворение «России» – одно из самых типичнейших славянофильских произведений Хомякова. Императивность, пророчество и исторический оптимизм сочетаются здесь с чрезвычайно требовательным отношением к родной стране, с обнажением язв и пороков, опутавших Россию (последним поэзия Хомякова резко отличается от односторонне апологетических стихотворений Н. М. Языкова).

Многие писатели – П. А. Вяземский, Ф. Ф. Вигель, графиня Е. П.

Ростопчина – приходили в ярость от такого «самомнения» и самоволия: кто, дескать, дал право частному человеку повелительно изрекать абсолютные истины да еще «очернять» свою родину? Но Хомяков говорит не только как пророк, некоторые его стихотворения перелагают как бы «глас Божий» («Суд Божий», «По прочтении псалма»), поэт как бы выступает непосредственно от имени Бога.

Стихотворения славянофильского периода невольно приобретают библейскую четкость, торжественность. Они и буквально наполняются библейскими образами и ассоциациями, и косвенно связаны с поэтикой Библии (частное употребление повторов, однокоренных слов). Можно говорить и о связи стихотворений Хомякова с жанром притчи.

Любопытно также, что повторения и синонимы приводят как бы к удвоению некоторых строк, и обычная строфа из четырех строк превращается в пятистишие. Вначале у Хомякова такие «растяжения» были исключительными, единичными, как бы нарушающими общий строфический рисунок стихотворения, и располагались они обычно в завершающей строфе («Старость», «В альбом С. Н.

Карамзиной»), в славянофильский же период многие стихотворения программного характера полностью написаны пятистишиями («И. В. Киреевскому», «Суд Божий», «России», «Счастлива мысль, которой не светила…»). Возможно, здесь сказалось влияние И.

Аксакова, довольно часто употреблявшего пятистишия, начиная со стихотворений середины 40-х годов («Романс», «Послание», «Среди удобных и ленивых…», «Нет, с непреклонною судьбою…»).

В отличие от зыбких и туманных романтических картин природы, обрисованных сложно и метафорически, пейзаж в «библейских» стихах Хомякова внешне очень конкретен:

Помнишь, по стезе нагорной Шли мы летом: солнце жгло, А полнеба тучей черной С полуден заволокло. По стезе песок горючий Ноги путников сжигал, А из тучи вихрь летучий

Капли крупные срывал…

Однако с этим пейзажем не связан никакой единственный и действительный случай из переживания самого поэта. Пейзаж реален внешне, реален условно и, как и всякий библейский пейзаж, нужен для передачи определенной сентенции.

Недостойная избранья, Ты избрана! Скорей омой Себя водою покаянья. Да гром двойного наказанья

Не грянет над твоей главой!

С душой коленопреклоненной, С главой, лежащею в пыли, Молись молитвою смиренной И раны совести растленной

Елеем плача исцели!

И встань потом, верна призванью, И бросься в пыл кровавых сеч! Борись за братьев крепкой бранью, Держи стяг Божий крепкой дланью,

Рази мечом – то Божий меч!

Правда, от библейских текстов стихотворение как будто резко отличается наличием какого-то близкого собеседника («Помнишь…»), но этот персонаж – чистая фикция, он совсем не нужен для дальнейшей монологической декларации и тоже становится поэтической условностью.

Такой же условностью являлся собеседник в раннем творчестве Тютчева: «Ты скажешь: ветреная Геба…» (любопытно, однако, что у позднего Тютчева, особенно в денисьевском цикле стихотворений, фиктивный собеседник исчезнет, заменившись чрезвычайно важным образом ее, избранницы).

Впрочем, и у Тютчева, и у Хомякова введение условного собеседника как-то оживляет повествование, придает ему некоторую интимность, вызывает у читателя чувство «сопричастности» к рассказываемому.

Что еще сближает стиль Хомякова с библейским – это простота и искренность, качества, связанные и с общей тенденцией в развитии передовой русской литературы послепушкинской поры, но Хомяковым воспринимавшиеся прежде всего как характерные черты наивного искусства народов прошлого: древних греков, иудеев, а также русского народного творчества.

Читайте также:  Сказки народов россии, 2 класс читать

Интересно письмо Хомякова к П. М. Бестужевой (1852), где говорится о «Завещании» Ефрема Сирина: произведение хорошо «своею поэтическою простотою и теплотою чувства, не затемненного риторическими хитростями, как в других святых отцах греческих… Вот, например, и у наших духовных, какое бы ни было их достоинство и красноречие, а все как-то отрыгает семинариею.

И заметьте странность. Во всей нашей словесности нет ни одного поэта-семинариста. Есть даже крестьяне, как, например, Кольцов, и ни одного поповича. Отчего это? Оттого, что семинарское воспитание, т. е. многолетнее питание риторическою кашею, непременно убивает поэзию.

То же самое было и с святыми отцами прежнего времени; исключением служат Ефрем и Дамаскин: оба воспитанные не в школах, а самоучкою».

Ценя и в современной литературе эти черты, Хомяков в своей лирике всячески стремился к «первозданной» простоте слога (сам он называл еще свой слог «скупым, как папаша Гранде»).

Но, с другой стороны, повелительные интонации, пророческий тон большинства стихотворений не мешали использованию словесной архаики («тук степей», «глагол творца», «в горнем мире», «моя десная», «не смыкая вежд»), а иногда даже и эпитетов и метафор («Мысли бурные кипят», «и тени мертвой и позорной», «с душой коленопреклоненной». Стихотворение «Вечерняя песнь» начинается так:

Солнце сокрылось, дымятся долины, Медленно сходят к ночлегу стада, Чуть шевелятся лесные вершины, Чуть шевелится вода.

Ветер приносит прохладу ночную…

А далее вдруг следует метафорическое: «Тихою славой горят небеса» (ср. в «Невыразимом» Жуковского: «…сей пламень облаков, // По небу тихому летящих»).

Любопытно, что у Хомякова и в других стихотворениях встречаются подобные вариации на тему «тишины»: «Цепь любовной тишины», «Года цветущей тишины»; здесь важный для Хомякова термин «тишина», понимаемый как уравновешенность, покой, мир, наделяется метафорическими эпитетами, сопоставленными с определяемым словом по принципу поэтики Жуковского: возникает многоплановость и туманная зыбкость понятия. Впрочем, подобные примеры единичны, они свидетельствуют, что романтическая поэтика, усвоенная молодым поэтом в 20-х годах, сохранила следы и в его творчестве зрелых, «славянофильских» лет, но лишь следы, так как однозначности, четкости славянофильской концепции мира была чужда неясная многозначность образа.

В стихотворениях Хомякова последних лет слишком часто появляется напряженность ситуаций, конфликтность, столь не разрешаемая, так сказать, «истинным», славянофильским путем.

Хомяков, как и раньше, верит в праведность и единственную возможность проповедуемого им пути, но этот путь окрашивается в трагические тона, так как он оказывается связанным с жертвами и страданиями.

Оптимистический и «радостный» пафос хомяковского творчества был органически чужд страданию; идеолог славянофильства шел в этом отношении даже вразрез с официальным христианским культом мученичества. В особом примечании к статье Э.

Дмитриева-Мамонова «О византийской живописи», где утверждался этот культ, Хомяков оспаривал правомерность применения термина «страдание» для определения сущности искусства: «Характеристика нового искусства, по преимуществу христианского, не есть страдание, но нравственный пафос, которого страдание не может ни помрачить, ни победить». Страдание противостоит гармонии и цельности, подчеркивал Хомяков в письме к И. С. Аксакову.

Это так. Но если до начала 50-х годов славянофильская поэзия Хомякова, как правило, обходила страдания, то в последнем десятилетии нет почти стихотворения, где эта тема не сопутствовала бы основному конфликту.

Сам «истинный» путь оказывается не простым, трудным, тяжелым. Даже чтобы выйти на него, требуются громадные усилия и нравственные потрясения.

Особенно тревожным становится предчувствие новых мировых катаклизмов (тема, которая перейдет потом к Вл. Соловьеву и А. Блоку):

Гул растет, как в спящем море Перед бурей роковой: Вскоре, вскоре в бранном споре Закипит весь мир земной. Чтоб страданьями – свободы

Покупалась благодать…

Но где сдвиг акцентов особенно заметен – это в теме ночи. В отличие от тютчевской философской трагедийности ночи, у Хомякова эта тема всегда тяготела к гармоническому истолкованию, к сопряжению с человеческим настроением покоя, умиротворенности, отрешенности от суеты:

Когда-нибудь в часы полночи,

Когда все стихнет на земле…

Однако почти все интимно-обнаженные стихотворения «гордого» периода, те стихотворения, где поэт не может скрыть своих мук, своих потрясений, – тоже ночные: «Два часа», «На сон грядущий», «Элегия».

Получается, что у Хомякова создаются как бы две «ночи», разительно не похожие одна на другую: ночь мира, покоя, гармонии – и ночь, как время, когда невозможно больше молчать, когда дневная закованность, умение сдерживаться оставляют лирического героя и сменяются тревогой, тоской, безответной любовью.

Первая «ночь» более распространена, но зато вторая куда интереснее, значительнее – здесь проявляются черты, не менее характерные для творчества поэта.

Оказывается, подобные две «ночи» существуют и в славянофильский период. Гармоническая ночь и здесь занимает главное место: «Видение», «Nachtstuck», «Вечерняя песнь», «Звезды». Это значительные стихотворения, действующие на читателя своей чистотой, воистину «детским чувством», стихотворения, разительно контрастные трудному и сложному времени, когда они создавались.

Но появляется и другая ночь, ночь тревоги и муки, причем появляется именно в 50-х годах: «Жаль мне вас, людей бессонных!..», «Ночь», «Как часто во мне пробуждалась…». Такая двойственность удивительно точно соответствовала реальной жизни Хомякова. Сохранились ценные воспоминания о нем Ю. Ф. Самарина: «Раз я жил у него в Ивановском.

К нему съехалось несколько человек гостей, так что все комнаты были заняты и он перенес постель к себе. После ужина, после долгих разговоров, оживленных его неистощимою веселостью, мы улеглись, погасили свечи, и я заснул. Далеко за полночь я проснулся от какого-то говора в комнате. Утренняя заря едва-едва освещала ее.

Не шевелясь и не подавая голоса, я начал всматриваться и вслушиваться. Он стоял на коленях перед походной своей иконой, руки были сложены крестом на подушке стула, голова покоилась на руках. До слуха моего доходили сдержанные рыдания. Это продолжалось до утра. Разумеется, я притворился спящим.

На другой день он вышел к нам веселый, бодрый, с обычным добродушным своим смехом. От человека, всюду его сопровождавшего, я слышал, что это повторялось почти каждую ночь…» Самарин описывает здесь страдания Хомякова после смерти жены. Но, судя по стихотворениям, дисгармонические прорывы чувства были вообще нередки.

По природным данным, по воспитанию, по выработанному им самим мироощущению Хомяков удивительно точно соответствовал идеалам славянофильства: человек большого душевного благородства, прекрасный семьянин, рачительный хозяин, хороший организатор хозяйства, он в утопическом мире славянофильской гармонии (если бы только когда-нибудь эта утопия могла осуществиться) был бы на своем месте. Но место и время земного существования Хомякова слишком далеко отстояли от его идеала. Жизнь непрерывно, с юных лет, разрушала грезы поэта. Он возводил новые волшебные замки, они снова рушились.

Еще раз нужно подчеркнуть, что, несмотря ни на какие потрясения, Хомяков не отказался, не отступился от своих идеалов.

Поэтому «дневной» Хомяков, веселый, энергичный, «цельный», – естественное и искреннее сочетание природных даров с созданной разумом нормой.

А «ночные» мучения – это те трещины в душе и в идеале, которые непрерывно появлялись и непрерывно же, с невиданными усилиями, «замазывались», уничтожались.

Источник: http://rulibs.com/ru_zar/poetry/orlitskiy/0/j375.html

Книга: Алексей Степанович Хомяков

христианского всечеловечества является ещё индийский буддизм, который незаметно расслабляет христианскую волю и затемняет христианское откровение о личности. Я имею в виду современный буддизм, который идёт на христианскую Европу.

В древнем браманизме была вечная истина первоначального, дохристианского откровения, и Индия имела свою положительную миссию. Но после христианского откровения роль Индии меняется, как меняется роль Израиля. В буддизме есть опасный для христианской Европы и России дух небытия. Хомяков понимал это.

Россия велика и призвана лишь постольку, поскольку хранит христианскую истину. Если Россия имеет мировую миссию, то миссия эта есть соединение Востока и Запада в единое христианское человечество.

Если возможна в России великая и самобытная культура, то лишь культура религиозно-синтетическая, а не аналитически-дифференцированная.

И всё, что было великого в духовной жизни России, было именно таким. Дух религиозно-синтетический отпечатлелся и на русской литературе, и на русской философии, и на русском искании целостной правды – во всём и везде. Национальный дух наш отрицает политику как отвлечённое, самодовлеющее начало.

И ни в чем не любим мы отвлечённых, самодовлеющих начал. Славянофилы угадали это направление нашего национального духа и тем совершили подвиг национального самосознания.

Примечания

1

Вл. Соловьев несправедливо умаляет оригинальность хомяковского богословия ссылкой на Мёлера. Славянофильские богословские идеи, во всяком случае, не были заимствованы у Мёлера.

(обратно)

2

Соловьев В. С. Собр. соч. СПб., б/д. Т. IV. С. 223.

(обратно)

3

Там же. С. 223.

(обратно)

4

Гершензон М. П. В. Киреевский. Биография // Русские народные песни, собранные П. В. Киреевским. М., 1911. Т. I. С. XXIX.

(обратно)

5

Там же. С. I.

(обратно)

6

Киреевский И. В. Полн. собр. соч. / Под ред. М. Гершензона. М, 1911. Т. I. С. 112.

(обратно)

7

Там же. Т. I. С. 156.

(обратно)

8

Там же. Т. I. С. 157.

(обратно)

9

Завитневич В. З. Алексей Степанович Хомяков. Киев, 1902. Т. I, кн. 1. С. 79.

(обратно)

10

Там же. С. 80.

(обратно)

11

Лясковский В. А. С. Хомяков. Его биография и учение // Русский архив. 1896. Кн. 11. С. 341.

(обратно)

12

Хомяков А. С. Собр. соч.: В 8 т. М., 1900. Т. VIII. С. 422.

(обратно)

13

Завитневич В. З. Алексей Степанович Хомяков. Т. I, кн. 1. С. 84.

(обратно)

14

Завитневич В. З. Алексей Степанович Хомяков. Т. I, кн. 1. С. 101-102.

(обратно)

15

Хомяков А. С. Собр. соч. Т. VIII. Письма. С. 5-6.

(обратно)

16

Там же. С. 223.

(обратно)

17

Завитневич В. З. Алексей Степанович Хомяков. Т. I, кн. 1. С. 100-101.

(обратно)

18

Хомяков А. С. Собр. соч. Т. VIII. С. 15.

(обратно)

19

Хомяков А. С. Собр. соч. Т. II. С. 223.

(обратно)

20

Хомяков А. С. Собр. соч. Т. VIII. С. 318.

(обратно)

21

Завитневич В. З. Алексей Степанович Хомяков. Т. I, кн. 1. С. 110.

(обратно)

22

Лясковский В. А. С. Хомяков. Его биография и учение. С. 360.

(обратно)

23

Колюпанов Н. Биография Александра Ивановича Кошелева. Т. I, кн. 2. С. 150.

(обратно)

24

Хомяков А. С. Собр. соч. Т. VIII. С. 57.

(обратно)

25

Хомяков А. С. Собр. соч. Т. I. С. 130.

(обратно)

26

Там же. С. 137-138.

(обратно)

27

См. подробнее: Колюпанов Н. Биография Александра Ивановича Кошелева. Т. II. В приложении напечатана очень интересная переписка славянофилов, характеризующая их отношение к Церкви и обнаруживающая их религиозные борения. Недостаток места не позволяет мне привести цитаты из этой переписки.

(обратно)

28

Хомяков А. С. Собр. соч. Т. VIII. С. 411.

(обратно)

29

Там же. С. 391.

(обратно)

30

Хомяков А. С. Собр. соч. Т. VIII, приложения. С. 50-52.

(обратно)

31

См.: Самарин Ю. Предисловие к 1-му изданию богословских сочинений Хомякова. Во II томе сочинений Хомякова или в Собрании сочинений Ю. Самарина. Т. VI.

(обратно)

32

Хомяков А. С. Собр. соч. Т. VIII. С. 189.

(обратно)

33

Там же. С. 356.

(обратно)

34

Хомяков А. С. Собр. соч. Т. II. С. 90.

(обратно)

35

Хомяков А. С. Собр. соч. Т. II. С. 21.

(обратно)

36

Там же. С. 34.

(обратно)

37

Там же. С. 43.

(обратно)

38

Там же. С. 59.

(обратно)

39

Там же. С. 59.

(обратно)

40

Там же. С. 60.

(обратно)

41

Там же. С. 69.

(обратно)

42

Там же. С. 72.

(обратно)

43

Там же. С. 112.

(обратно)

44

Там же. С. 157.

(обратно)

45

Там же. С. 181.

(обратно)

46

Там же. С. 192.

(обратно)

47

Там же. С. 219.

(обратно)

48

Там же. С. 230.

(обратно)

49

Там же. С. 231.

(обратно)

50

Там же. С. 232.

(обратно)

51

Там же. С. 235.

(обратно)

52

Там же. С. 243.

(обратно)

53

Там же. С. 244.

(обратно)

54

Там же. С. 363.

(обратно)

55

Там же. С. 364.

(обратно)

56

Там же. С. 86.

(обратно)

57

Там же. С. 108.

(обратно)

58

Там же. С. 151.

(обратно)

59

У Леруа в его книге «Dogme et critique» можно найти уклонение от ортодоксально-католической концепции Церкви к концепции хомяковской.

(обратно)

60

Хомяков А. С. Собр. соч. Т. II. С. 36.

(обратно)

61

Там же. С. 37-38.

(обратно)

62

Киреевский И. В. Полн. собр. соч. Т. II. С. 27.

(обратно)

63

Киреевский И. В. Полн. собр. соч. Т. I. С. 226.

(обратно)

64

Хомяков А. С. Собр. соч. Т. I. С. 267.

(обратно)

65

Там же. С. 268.

(обратно)

66

Там же. С. 291.

(обратно)

67

Там же. С. 296.

(обратно)

68

Хомяков А. С. Собр. соч. Т. I. С. 110.

(обратно)

69

Там же. С. 302.

(обратно)

70

См.: Тренделенбург Ф. А. Логические исследования. Ч. I. С. 81.

(обратно)

71

Там же. С. 110.

(обратно)

72

Хомяков А. С. Собр. соч. Т. I. С. 300.

(обратно)

73

Хомяков А. С. Собр. соч. Т. I. С. 292.

(обратно)

74

Говорю не о Леруа, а о Джемсе и Бергсоне.

(обратно)

Источник: https://litvek.com/book-read/95816-kniga-nikolay-aleksandrovich-berdyaev-aleksey-stepanovich-homyakov-chitat-online?p=55

Николай Бердяев — Алексей Степанович Хомяков

На сайте bookcityclub.ru вы можете прочитать онлайн и скачать Алексей Степанович Хомяков Автор книги Николай Бердяев . Жанр: Философия, год издания неизвестен, город неизвестен, издатель неизвестен, isbn: нет данных.

Славянофильство беспокоило, тревожило официальную власть, она не в силах была справиться с этим явлением, осмыслить его. Власть лучше понимала либералов и революционеров, знала, как нужно относиться к ним, как справиться с этим явным врагом.

Но славянофилы выставляли лозунги «православие, самодержавие, народность», слишком знакомые и близкие власти, и оставались ей чуждыми, далекими, непонятными. Славянофилы были свободными и свободолюбивыми людьми, идеалистами, мечтателями, в них не было прислужничества, близкого сердцу николаевской бюрократии.

Все это было непонятно и беспокойно для таких людей, как граф Закревский и ему подобные. Консерватизм был понятен как служба и прислужничество, но непонятен он был как свободное выражение народной души. Ведь славянофилы были не только самодержавниками, но и анархистами, да и самодержавие их было своеобразным анархизмом.

Читайте также:  Внеурочная деятельность в начальной школе

Все славянофилы — антигосударственники, ненавистники бюрократии; царь был для них отцом, а не формальной властью, общество органическим союзом свободной любви. Все это казалось и непонятным и опасным. Такие люди, как Хомяков, не могли найти себе места в государственном механизме, не могли служить. А. С.

любил Николая I, но в николаевском режиме он не мог быть терпим. Он мог жить лишь у себя в деревне, в семейном кругу. Такими были все славянофилы. Славянофилы и бюрократы более чужды друг другу, чем славянофилы и русские радикалы.

Аполитизм славянофилов, их антигосударственность и свободолюбие — свойства, которые нельзя использовать для целей политических и государственных. К реальной политике не мог иметь отношения Хомяков, хотя он был очень реальный человек. Это противоречие очень знаменательное, изобличающее отчужденность славянофильства от исторической русской власти.

Алексей Степанович умер от холеры, вдали от близких, в своем рязанском имении, 23 сентября 1860 года. Славянофильскую философию преследовал злой рок. Когда Иван Киреевский приступил к систематизации славянофильской философии, он внезапно умер от холеры.

Та же участь постигла и Хомякова, когда он решил продолжить дело Киреевского и приступил к систематической философской работе. Последние минуты жизни А. С. — замечательное свидетельство силы его характера и твердости его веры. Осталась записка соседа по имению, Леонида Матвеевича Муромцева, о последних минутах Хомякова.

Когда Муромцев вошел к Хомякову и спросил, что с ним, А. С ответил: «Да ничего особенного, приходится умирать. Очень плохо. Странная вещь! Сколько я народу вылечил, а себя вылечить не могу». По словам Муромцева, «в этом голосе не было и тени сожаления или страха, но глубокое убеждение, что нет исхода».

«Лишним считаю пересчитывать, — вспоминает Муромцев, — сколько десятков раз я его умолял принять моего лекарства, послал за доктором, и, следовательно, сколько раз он отвечал отрицательно и при этом сам вынимал из походной гомеопатической аптечки то {veratrum,} то {mercutium.

} Около часу пополудни, видя, что силы больного утрачиваются, я предложил ему собороваться. Он принял моё предложение с радостной улыбкой, говоря: «Очень, очень рад». Во все время совершения Таинства он держал в руках свечу, шепотом повторял молитву и творил крестное знамение». Через некоторое время Муромцеву показалось, что А. С.

лучше, о чем он собирался сообщить жене: «Посылаю добрую весточку. Слава Богу, вам лучше». «Faites vous responsable de cette bonne nouvelle, je n'en prend pas la responsabilitй», — сказал A. С., почти шутя. «Право хорошо, посмотрите, как вы согрелись и глаза просветлели». «{А завтра как будут светлы}!» {-} это были его последние слова.

Он яснее нашего видел, что все эти признаки казавшегося выздоровления были лишь последние усилия жизни… За несколько секунд до кончины он твердо и вполне сознательно осенил себя крестным знамением»[21]. Алексей Степанович Хомяков хорошо умирал; так умирают лишь люди, у которых есть камень веры.

Последние годы жизни, после смерти любимой жены, А. С был безрадостен, он целиком отдался работе. Прелесть жизни была для него утрачена. Но в прошлом он знал радость жизни, знал личное и семейное счастье, как мало кто, жизнь его была удачной во всех отношениях. Он принадлежал к сынам, а не пасынкам Божьим.

В нем не было никакой подпольности, никакого уязвленного самолюбия и озлобленности. Дух его был сильный и ясный, пленительно ясный. По воспоминаниям западников, представляется он прежде всего спорщиком, диалектиком, вечно смеющимся и шутящим, но глубина его, его святое святых, не раскрывается. И мало кто понимал необыкновенную эстетическую законченность этого человека.

Хомяков не был эстетом, но образ его должен быть воспринят прежде всего эстетически.

* * *

А. С. Хомяков сделан из одного куска, точно высечен из гранита. Он необыкновенно целен, органичен, мужествен, верен, всегда бодр. Он крепок земле, точно врос в землю, в нем нет воздушности последующих поколений, от земли оторвавшихся. Он совсем не интеллигент, в нем нет ни плохих, ни хороших свойств русского интеллигента.

Он — русский барин и вместе с тем русский мужик, в нем сильна народность, народный духовный и бытовой уклад. Особенно следует подчеркнуть, что Хомяков не был аристократом в западном и обычном смысле этого слова, в нем чувствовался не аристократ с утонченными манерами, а русский барин народного типа, из земли выросший.

Он был человеком высокой культуры, но не был человеком гиперкультурным, культурно-утонченным. В фигуре А. С., духовной и физической, было что-то крепкое, народное, земляное, органическое; в нем не было этой аристократической и артистической утонченности, переходящей в призрачность. Это фигура реалистическая, питание в ней не нарушено, не потеряна связь с соками корней.

Наше барство славянофильского типа очень сильно всегда отличалось от барства типа западнического. И конногвардеец Хомяков, соблюдавший все посты и обряды православной Церкви, очень отличается от обычного типа конногвардейского офицера, верного лишь обряду пития французского шампанского. А. С. Хомяков рос из недр родной земли так же органически, как растет дерево.

И он хотел, чтобы вся Россия росла таким же органическим ростом, и верил в это. Он любил лишь все то, что являло собой такой рост. Все механическое было ему чуждо и ненавистно. Но древо русской жизни не по славянофильскому заказу росло, и в этом была объективная трагедия славянофильства.

Субъективно же сами славянофилы ещё мало чувствовали эту трагедию, и потому много в них было прекраснодушия. Хомяков спокойно верил, что он органически растет вместе с органическим ростом древа русской жизни. В нем мало было пророческого, не было предчувствий, не было ужаса перед неведомым будущим. Отсутствие пророческого духа характерная черта всего славянофильства.

У славянофилов было пророчество, обращенное назад, к Древней Руси, а не вперёд, к Граду Грядущему. В личности Хомякова так мало трагизма, мало катастрофичности, почти нет процесса. Он явился в мир готовым, вооруженным, забронированным. В этом сила его, но в этом же и ограниченность. Под ним земля не горела, почва не колебалась.

Он врос в почву тысячелетней крепости и как бы отяжелел, лишился способности к полету. В хомяковских идеях слишком преобладает стихия земляная над стихией воздушной, в них много глубины, но мало устремленности вверх и вдаль. Мистические предчувствия нередко подменялись у него морализмом.

В Хомякове, как и у всех наших славянофилов, как и у всех людей тридцатых и сороковых годов, не было жуткого ужаса конца, не было апокалиптических предчувствий, не было тем эсхатологических. Люди эти жили настоящим, пророчествовали о прошлом, верили в органический рост будущего.

Национальный мессианизм Хомякова не был апокалиптическим, не заключал в себе пророчества о завершении истории. Слишком много было у Хомякова бытовой бодрости, которая переходила в бодрость историческую.

Эта бытовая бодрость роковым образом была утеряна последующими поколениями, которые обнаруживали все меньшую и меньшую способность жить настоящим, устремляли взор свой в жуткое будущее. В духовном укладе таких людей, как Хомяков, нет ожидания мировых катастроф. У Хомякова есть ряд стихотворений, в которых он выразил свою веру в Россию, свой национальный мессианизм. Стихотворения эти полны военной бодрости, в них нет трепетного ужаса перед приговорами Божьей судьбины. Как бесконечно отличаются эти стихи от стихов Вл. Соловьева, от его «Панмонголизма», полного апокалиптического ужаса. Есть у Хомякова стихи покаянные, например, замечательное стихотворение:

  • Не говорите. «То былое,
  • То старина, то грех отцов;
  • А наше племя молодое
  • Не знает старых тех грехов».
  • Нет, этот грех — он вечно с вами,
  • Он в ваших жилах и в крови,
  • Он сросся с вашими сердцами,
  • Сердцами, мертвыми к любви.
  • Молитесь, кайтесь, к небу длани!
  • За все грехи былых времён,
  • За ваши каннские брани
  • Ещё с младенческих пелён;
  • За слёзы страшной той годины,
  • Когда, враждой упоены,
  • Вы звали чуждые дружины
  • На гибель русской стороны.
  • За рабство вековому плену,
  • За робость пред мечом Литвы,
  • За Новгород, его измену,
  • За двоедушие Москвы,
  • За стыд и скорбь святой царицы,
  • За узаконенный разврат,
  • За грех царя-святоубийцы,
  • За разоренный Новоград,
  • За клевету на Годунова,
  • За смерть и стыд его детей,
  • За Тушино, за Ляпунова,
  • За пьянство бешеных страстей,
  • За слепоту, за злодеянья,
  • За сон умов, за хлад сердец,
  • За гордость темного незнанья,
  • За плен народа, наконец,
  • За то, что, полные томленья,
  • В слепой сомнения тоске,
  • Пошли просить вы исцеленья
  • Не у того, в Его ж руке
  • И блеск побед, и счастье мира,
  • И огнь любви, и свет умов,
  • Но у бездушного кумира,
  • У мертвых и слепых богов!
  • И, обуяв в чаду гордыни,
  • Хмельные мудростью земной,
  • Вы отреклись от всей святыни,
  • От сердца стороны родной!
  • За все, за всякие страданья,
  • За всякий попранный закон,
  • За тёмные отцов деянья,
  • За тёмный грех своих времен,
  • За все беды родного края
  • Пред Богом благости и сил
  • Молитесь, плача и рыдая,
  • Чтоб Он простил, чтоб Он простил!

Или известное стихотворение «России». Но Хомяков неизменно верил в мощь России, в её непобедимость. Дальнейшая судьба России не оправдала веры Хомякова. Он оказался плохим пророком, не предвидел тех поражений, которые России пришлось пережить.

Отсутствие духа пророческого, сознания апокалиптического, предчувствий эсхатологических связано с основным самочувствием Хомякова и всех славянофилов. Христиане града своего не имеют, Града Грядущего взыскуют.

Хомяков, и вместе с ним все славянофилы, говорили: мы град свой имеем, мы с градом своим органически срослись, и никакими силами не оторвать нас от него. Град этот — Древняя Русь, наша земля, наша родина, она Град Христов, святая Русь.

Град славянофилов — святая Русь и уют помещичьих усадьб, и хлебные поля, и семья, и патриархальность отношений. Но град этот наполовину языческий, это не Град Христов, не тот Град, которого христиане взыскуют. Града Христова никогда и нигде ещё не было в истории, Град Христов впереди, в конце.

Славянофилы смешали национально-родовой быт, русский языческий град с Градом Христовым, с Градом Грядущим. Они видели в Руси почти что наступление тысячелетнего царства Христова, почти что хилиазм. И закрылась для них завеса будущего.

Религиозное сознание Хомякова совсем не было аскетическим, он утверждал плоть истории, любил эту плоть, но был хилиастически обращен назад, а не вперёд. Нужны землетрясения, чтоб зародилось апокалиптическое сознание. И мы живем теперь в эпоху землетрясений. Но Хомяков не знал ещё землетрясений, не предчувствовал их, почва под ним не была ещё поколеблена.

Да избавит нас Бог от неблагородного отношения к отчеству, к предкам нашим. Как бы ни было велико наше отличие от Хомякова, он все же принадлежит к отцам нашим, может быть, к дедам. Мы получили от него наследство и должны дорожить им. Нам нет возврата к славянофильской уютности, к быту помещичьих усадьб. Усадьбы наши проданы, мы оторвались от бытовых связей с землей.

Но мы живо чувствуем красоту этих усадьб и благородство иных чувств, с ними связанных. Славянофилы были русскими барами, со многими недостатками этого типа. Но с этим барством связаны и рыцарские чувства, верность заветам предков, верность святыне Церкви. В Хомякове был камень веры, и этим он нам дорог. Наше поколение нуждается в его твердости и верности.

Религиозный опыт и религиозное сознание Хомякова были замкнуты, были пределы, которых он не переходил, многого он не видел и не предчувствовал, но верность святыне была у него непоколебимая. Христианство было для него прежде всего священство, но отношение его к священству было бесконечно свободным, в нем не было ничего рабьего.

И все пророческое, переходящее за пределы хомяковского сознания, должно быть по-хомяковски верно священству и святыне. Наше поколение отличается от поколения славянофилов прежде всего культом творчества, творческими порывами. Творческие порывы могут быть и безбожны, но самый путь религиозного творчества есть единственный путь для нового человечества.

Как ни прекрасен, как ни величествен тип Хомякова, в дальнейшем своем охранении он вырождается до неузнаваемости. Те, которые ныне считают себя такими, каким был Хомяков, те на Хомякова не похожи. Для всего есть времена и сроки, все хорошо в своё время. Второго Хомякова уже не будет никогда.

Не повторится уже никогда красота старых дворянских усадьб, но в красоте этой, как и во всякой красоте, есть вечное, неумирающее. Ныне быт этих дворянских усадьб превращается в новое уродство, и лишь эстетически помним мы о былой красоте. И наша верность Хомякову, как отчеству, должна быть источником творческого развития, а не застоя.

Плох тот сын, который не приумножает богатств отца, не идет дальше отца. Возврат к славянофильству, к его правде, не может быть для нас успокоением; в возврате этом есть творческая тревога и динамика. Но вернуться к образу Хомякова нам необходимо было.

[1] Завитневич В. 3. Алексей Степанович Хомяков. Киев, 1902. Т. I, кн. 1. С. 79.

[2] Там же. С. 80.

[3] Лясковский В. А. С. Хомяков. Его биография и учение //Русский архив. 1896. Кн. 11. С. 341.

[4] Хомяков А. С. Собр. соч. : В 8 т. М., 1900. Т. VIII. С. 422.

[5] Завитневич В. 3. Алексей Степанович Хомяков. Т. I, кн. 1. С. 84.

[6] Завитневич В. 3. Алексей Степанович Хомяков. Т. I, кн. 1. С. 101-102.

[7] Хомяков А. С. Собр. соч. Т. VIII. Письма. С. 5-6.

[8] Там же. С. 223.

[9] Завитневич В. 3. Алексей Степанович Хомяков. Т. I, кн. 1. С. 100-101.

[10] Хомяков А. С. Собр. соч. Т. VIII. С. 15.

[11] Хомяков А. С. Собр. соч. Т. II. С. 223.

[12] Хомяков А. С. Собр. соч. Т. VIII. С. 318.

[13] Завитяевич В. 3. Алексей Степанович Хомяков. Т. I, кн. 1. С. 110.

Источник: https://www.bookcityclub.ru/page,7,37531-nikolai-berdiaev-aleksei-stepanovich-homiakov.html

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector